Из всех произведений Александра Грина (Гриневского, 1880–1932) повесть-феерия «Алые паруса» — самое известное. Она была задумана в 1916 году, пронесена через Гражданскую войну и тифозные бараки, закончена и издана в 1923-м, в холодном и голодном Петрограде. Грин считал свои произведения не фантастическими, как иногда о них писали, а символистскими — и «Алые паруса» больше, чем любая другая его книга, подтверждают правоту автора. Кроме того, её относят к произведениям неоромантизма, появившегося на рубеже веков. Как и в «классическом» романтизме, герои Грина делятся на обывателей и тех, кто носит в душе особый мир. И точно так же главный нерв истории — конфликт между мечтой и реальностью, бездушной и жестокой. Героиню повести Ассоль обыватели считают безумной, потому что её мечта о корабле с алыми парусами кажется недостижимой, как мечты прежних романтических героев. Однако иное дело герой Грина капитан Грэй — герой новой эпохи, сильный и целеустремлённый. В литературе неоромантизма такие герои появились под влиянием философии Ницше и Шопенгауэра. Вначале Грэй сумел осуществить свою мечту — стал моряком, преодолев и внешние преграды, и отчасти собственную слабость. А уж затем без колебаний превратил сказку в быль и для Ассоль. Образ же алых парусов прочно вошёл в русскую культуру как символ воплощённой в реальность мечты. — О. С.

Творчество Грина настолько не соответствовало целям и стилю формировавшейся советской литературы, что к 1930-м его новые книги отказывались печатать, а уже изданные подвергались жёсткой критике. Так было с романом «Золотая цепь» (1925), который отнесли к приключенческой литературе второго сорта. Но эта книга не о приключениях. Она сложна и необычна. В центре внимания здесь находится герой-рассказчик Санди Пруэль — юнга, бедняк, мечтатель и читатель той самой приключенческой литературы, к которой критики причислили «Золотую цепь». Самолюбивый, вспыльчивый, застигнутый автором в переломный момент жизни: уже не мальчик, ещё не мужчина. Вся книга, по словам Грина, была задумана как «воспоминания о мечте мальчика, ищущего чудес и находящего их», своего рода «роман воспитания». Эгоцентричность Санди психологически очень достоверна, но она же делает других героев и сам сюжет словно придуманными или вычитанными из приключенческого романа (включая имена — Эверест, Эстамп…). В «Золотой цепи» есть всё, что притягивает в таких книгах: сказочное богатство, дом-дворец, полный тайн, преданные друзья, коварные злодеи, схватка, погоня, трогательная чистая любовь, благородство, трагедия… Но взрослый, человеческий смысл странной истории, которая приходит к развязке с деятельной помощью юного героя, от Санди ускользает. Да он и не пытается по-настоящему осмыслить произошедшее: ему важнее запечатлеть чувства, которые уже не повторятся в его взрослой, вполне благополучно сложившейся жизни. — О. С.

Действие «Бегущей по волнам» — вершинного произведения Грина — происходит в особом мире, созданном писателем. Обаяние гриновского двоемирия отчасти в том, что его Зурбаган, Лисс и Гель-Гью словно бы можно отыскать на карте у берегов Южной Америки или по пути из Европы в Индию… Они чуть праздничнее, чуть загадочнее обычных городов, а за ними брезжит легенда, мечта, волшебный остров Фрези Грант, вечно бегущей по волнам.

Повествование в романе ведёт Томас Гарвей. В его внешне спокойном рассказе об удивительных событиях читатель может различить несколько смысловых пластов. Их сочетание придаёт «Бегущей по волнам» тревожное очарование и глубину. Герой ищет своё Несбывшееся — такое сочетание лиц и событий, которое стало бы для него совершенным воплощением одновременно и судьбы, и мечты. Образ девушки на причале, таинственный голос, «подсказавший» название корабля-загадки, плавание на нём навстречу опасностям и чуду, — казалось бы, всё складывается в тот самый идеальный узор судьбы. Однако мечта и реальность не желают наконец соединиться в идеальную картину, какой она пригрезилась герою. Точнее, она могла бы сложиться, но для этого герой должен отказаться от своего права видеть в мире чудесное. В финале Гарвей не отречётся от себя и обретёт немного сказочное счастье, но его Несбывшееся останется Несбывшимся. А символом потери станет покинутый всеми, словно отверженный корабль. — О. С. 

Роман о человеке-амфибии, которому грозит превращение в человека-рыбу, читателями обычно воспринимается исключительно как научно-фантастический. Очевидно, описания диковинных зверей, населяющих виллу гениального Сальватора, оставляют сильное впечатление. Собаки-обезьяны, бараны-пумы и шестиногие ящерицы в таких количествах не снились даже пушкинской Татьяне. Однако есть в «Человеке-амфибии» элементы и социального романа (стоит упомянуть хотя бы мечту Сальватора построить утопическое общество на дне океана), и экологической прозы, и транскультурного текста (действие романа происходит в Аргентине, где сам Беляев никогда не бывал). Однако смыслообразующим началом романа, определяющим и стиль, и образы героев, и в определённой мере проблематику, остаётся романтизм. Ихтиандр — безусловно уникальная личность. Наделённый свободой жить, балансируя на грани двух миров, он обладает и большим запасом деятельной энергии, и добротой, и роковой наивностью, сделавшей его беззащитным перед человеческой жестокостью. Среди людей ему нет места — и дело не столько в жабрах, сколько в культурной несовместимости напоминающего традиционного «благородного дикаря» Ихтиандра и, пусть и подчёркнуто экзотического, никак не связанного с советскими реалиями, мира людей. В то же время и богоборец Сальватор — фигура во многом романтическая. Фантастический текст оборачивается горькой сказочной притчей, а любимые Беляевым мотивы ответственности изобретателя за своё изобретение становятся пусть и очень важным, но всё-таки фоном для трагедий главного героя и его создателя. — А. Ф.

Пьеса «Дракон» была написана в годы войны. Условный средневековый фон и сказочные детали вроде ковра-самолёта и говорящего кота парадоксально сочетаются в ней с антифашистскими мотивами и даже отсылками к фронтовым сводкам. Поединок странствующего рыцаря Ланцелота с Драконом — традиционный сюжет, казалось бы не вызывающий вопросов. Тем не менее «Дракон» был запрещён сразу же после премьеры в 1944 году: параллели с состоянием советского общества оказались слишком очевидными. Спектакль был вновь поставлен только в 1962-м, пьеса разошлась на поговорки. 

У пьесы Шварца есть ещё один источник, помимо рыцарских романов. Это восточная сказка о том, как победители дракона сами становились драконами, получив в руки власть и богатство. В «Драконе», кроме главного героя и девушки Эльзы, которую он спасает, показаны жители захваченного Драконом города. Большинство из них давно смирилось с его властью и необходимостью приносить чудовищу жертву. Дракон научил их молча терпеть зло, а лучшие ученики — бургомистр с сынком — становятся его приспешниками. Когда после схватки с Драконом почти смертельно раненного Ланцелота друзья тайно увозят из города, эти двое захватывают власть в городе, выдают себя за героев-освободителей, и горожане вновь молча смиряются с неправдой и тиранией. Избавить город от Дракона оказалось проще, чем отучить горожан от привычки молча соглашаться со злом. В финале вернувшийся Ланцелот берёт на себя эту миссию, но не надеется на скорую и лёгкую победу. — О. С. 

Самый известный роман Крапивина — трилогия «Мальчик со шпагой» стала важнейшей частью мифологии вокруг писателя: например, ключевую роль в книге играет детский фехтовальный клуб «Эспада», атмосфера в котором отражает образ жизни, культивировавшийся в созданном Крапивиным отряде «Каравелла», а участники «Каравеллы», в свою очередь, вдохновлялись историей «мальчика со шпагой» Серёжи Каховского. «Всё время, когда я писал «Мальчика со шпагой», рядом со мной были ребята, очень похожие на Серёжу, — вспоминал Крапивин. — Рядом со мной, вместе со мной рос и работал, шагал через поражения и радовался победам такой же, как «Эспада», пионерский отряд — отряд юных моряков, юнкоров и фехтовальщиков». Образцовый «крапивинский мальчик», Серёжа не случайно носит фамилию декабриста: его поведение обличает не игру в рыцарство, а совершенно серьёзную этическую программу. Серёжа болезненно чувствует фальшь, ненавидит обидчиков слабых и сам всегда готов прийти слабому на помощь, способен к бунту и готов назвать подлость подлостью, даже если её совершил вышестоящий взрослый. 

Этика «Эспады» совершенно не противоречит тому, как должен вести себя советский пионер, но при этом почти параллельна, почти внеположна политической идеологии. Один из кульминационных моментов трилогии — сцена приёма в пионеры, на который Серёжа приходит с «не подходящим по форме» значком «Эспады». При этом фоном в двух романах становится военный переворот в Чили и репрессии Пиночета, а последняя часть трилогии проходит под знаком борьбы с бюрократической косностью взрослых, которым независимый клуб активно не нравится. «Эспада» — своего рода советский Камелот, украшенный рыцарскими гербами, которые нарисованы на листах ватмана. И в этом Камелоте есть свой первостепенный герой — как и рыцари Круглого стола, доблестный и не во всём безупречный. — Л. О.   

Крапивин называл «Голубятню на жёлтой поляне» самой странной своей книгой. Действительно, ностальгический роман о детстве здесь, — возможно, не без влияния Стругацких — объединён с космической научной фантастикой. Здесь обитают подозрительно человечные роботы и мальчики-«ветерки», умеющие превращаться в вихри; здесь из звездолёта, совершающего разведку где-то в глубоком космосе, можно вдруг выйти на альтернативную Землю, где и двор, и дети, и заброшенная голубятня так похожи на то, что помнит из собственного прошлого герой-космонавт… Повествование в «Голубятне» нелинейно, прошлое и будущее переплетаются, закольцовываются и расходятся, а загадочных антагонистов, воплощающих холодный сверхразум, могут победить лучшие человеческие качества: дружба, фантазия, отчаянный героизм — словом, именно то, что характеризует «крапивинских мальчиков». «Голубятня на жёлтой поляне» — необъявленный пролог к циклу фантастических романов о Великом Кристалле, где принцип параллельных миров, нуждающихся в подвиге, ляжет в основу всего замысла. — Л. О.